Вспомнить и забыть (Окончание)

Вспомнить и забыть (Окончание)

Лидия тяжело вздыхает и продолжает свой рассказ:

— Хоть мне было тогда всего восемь лет, я по обрывкам разговоров родителей и по тому, что происходило вокруг, всё поняла. Это осознание было особо горьким, ведь в одночасье меня предали сразу два близких человека — любимая учительница и родной отец. Конечно же, я приняла сторону матери и разделила её чувства, как и мои сёстры.
Узнав о том, что у папы роман с молодой учительницей, мама без особых разбирательств указала ему на дверь. И он не стал задерживаться. Собрал вещи и ушёл. Как выяснилось позже, они вместе с Ольгой Фёдоровной уехали в город, в котором она родилась…
Одному Богу известно, что довелось пережить нам, четверым фактически сиротам при живом отце. А нашей маме — тем более. Денег не просто не хватало — их не было, не было постоянно. Отец, правда, присылал какие-то алименты, но их сумма была мизерной до смешного.
И тогда мама всё-таки решилась на переезд. Только потом, будучи уже взрослой, я поняла, насколько ей тогда было тяжело. Мы приехали в райцентр впятером, не имея ни малейшего представления о том, где и на что будем жить. Но, видимо, сам Господь был тогда проводником для несчастной преданной женщины. Помню, мы стояли на вокзале, растерянные, а мама разговаривала с какой-то бабушкой, которая подошла к нам, как только мы сошли на перрон.
— Что ж, пока пущу бесплатно, — говорила бабушка. — За месяц-второй найдёшь работу, тогда и рассчитаешься.

Мы поселились в небольшой квартирке, впятером — в одной комнате. Баба Люба — так звали хозяйку квартиры — занимала вторую комнату. Конечно, места было маловато. Однако совсем скоро стало понятно, что переехали мы не зря. Мама устроилась работать на хлебозавод, отрабатывала там по несколько смен подряд. Порой мы не видели её по двое суток. Всё это время за нами присматривала баба Люба. Сама одинокая, нам, совершенно чужим людям, она, видимо, отдала всю свою нерастраченную любовь. Будила в школу, кормила завтраками, даже бутерброды с собой собирала. Достала из шкафа вещи времён своей молодости и часами сидела за швейной машинкой, перешивая их на нас, четырёх девочек.
В новой школе нас приняли хорошо. Одноклассники не смеялись над деревенским говором, над тем, что мы не умели себя вести в некоторых ситуациях. Напротив — дружно помогали и просто требовали, чтобы мы обращались к ним за помощью.
Мою новую учительницу звали Наталья Романовна. Она была хорошая, справедливая, умная. Однако, как ни странно это было, я всё же скучала по Ольге Фёдоровне. В детском сердце тогда переплелись несвойственные для ребёнка чувства: ненависть, тоска и даже некая зависть по отношению к отцу. Ведь это он, а не я, теперь находился рядом с Ольгой Фёдоровной…

Мама же отца не вспоминала. По крайней мере, при нас, детях. Она очень сильно изменилась: стала более уверенной в себе, весёлой и разговорчивой. Только рядом с бабой Любой мама иногда становилась прежней: поникшей и печальной. Правда, наша хозяйка не позволяла матери долго оставаться в таком состоянии.
— Ну-ка, чай завари да детей к столу зови! — зычным голосом командовала она. — Чего нос-то повесила, а? Ишь, чего вздумала!
И мама послушно ставила чайник, звала нас. И начинались так любимые нами разговоры со взрослыми обо всём на свете…

Все мы, четверо, окончили школу с золотыми медалями. Все поступили в институты. Мама и бабушка Люба (царствие небесное им обеим!) сделали всё, чтобы мы ни в чём не нуждались во времена студенчества.
Я выбрала для себя учительскую стезю. Стала учителем русского языка и литературы. Вышла замуж, родила двоих детей: сына и дочку. Совместно с мужем построили дом. Одним словом, теперь моя жизнь значительно отличается от поры детских лет. Отца после того, как он ушёл от нас, видела всего два или три раза. Приезжал проведать нас, дочек. Правда, каждый раз эти визиты и для нас, и для него были настоящим испытанием. Мама уходила из дома, как только он переступал порог квартиры. Отец, с поникшим взглядом, скованный и неловкий, присаживался на краешек дивана и что-то спрашивал про школу, про оценки. Старшие сёстры ещё хоть как-то поддерживали разговор. Я же всегда принципиально молчала. А о чём можно было разговаривать с ним, предателем?

Когда мне было пятнадцать, маме пришло письмо от Ольги Фёдоровны. В нём сообщалось, что наш отец умер. От инфаркта. Я помню, мама плакала тогда. И надолго потом стала печальной и молчаливой. А я не понимала: как можно горевать о том, кто поступил с тобой подло, растоптал и вывалял в грязи? А ведь оказывается, можно…
Несколько лет назад мы с сёстрами похоронили маму. Когда её не стало, бабушка Люба, которая стала для нас по-настоящему родным человеком, тоже слегла. И так, в один год, мы осиротели окончательно…
С сёстрами и их семьями у нас замечательные отношения. Хоть все живём в разных городах, в которые разъехались при распределении из институтов. Регулярно встречаемся, перезваниваемся. Наши дети тоже общаются и дружат. Так и должно быть: для каждого ребёнка очень важно знать, что помимо родителей у него есть и другие родные люди. Которые, в случае чего, позаботятся о нём. Ведь дети и старики просто панически боятся одиночества…

Несколько месяцев тому я проведывала коллегу в больнице. Её прихватило основательно, даже встать с постели не могла. Пришла в палату, где, помимо коллеги, лежали ещё три женщины. Посидели, поговорили. Я рассказала о школьных делах, коллега — о том, как и чем её лечат.
Говорили полушёпотом, чтобы не мешать отдыхать другим больным. Одна из них читала журнал, вторая, в наушниках, сидела в кровати с ноутбуком. Старенькая щупленькая бабушка на постели рядом, как мне показалось, спала.
Я уже собралась уходить, как вдруг услышала тихий голос:
— Лидочка, девочка! Ты не узнала меня?
Эти слова ударили, словно плетью. Это была она, Ольга Фёдоровна. Я стояла, как вкопанная, не отрываясь, глядела на сухонькую измождённую фигуру, исчерченное морщинами лицо. Халат — очень старый, застиранный. Тапочки — с протоптанными задниками.
Минута, другая… И я, представляете, бросилась обнимать её! Ту, которую любила больше всех в детстве, и ту, которая украла у нас отца.

Ольга Фёдоровна, плача, рассказала о себе. Оказалось, после смерти отца она больше так и не вышла замуж. И сейчас, на старости лет, совсем одна. С букетом болезней, немощная бездетная женщина не была нужна совершенно никому.
— Из больницы домой не выписывают, говорят, будут отправлять в дом престарелых, — слёзы ручьями стекали по старушечьим щекам. — Это Бог наказал меня, деточка. За всё, что натворила в жизни. Прости меня, Лидочка. И сёстрам передавай, что на коленях молю простить. И матери.
— Мамы нет уже четыре года, — тихо ответила я. И увидела, какая неподдельная боль отразилась в глазах Ольги Фёдоровны.

Решение было принято в тот же вечер. Муж поддержал меня. Мы забрали мою первую учительницу и вторую жену моего покойного отца к нам домой. Не смогла я вычеркнуть из сердца ту, которая в детстве подарила крылья. И теперь Ольга Фёдоровна живёт у нас дома и рассказывает моим детям, какой способной я была ученицей. Как ни странно, я не держу на неё зла. И сёстры, если поначалу и не одобрили моих действий, сейчас молчат. А я думаю: все мы люди. И никто не застрахован от ошибок. Иногда, чтобы забыть плохое, стоит вспомнить хорошее. А ещё увидеть и принять искренние раскаяния человека…
На этом Лидия, снова тяжело вздохнув, завершила повествование…