Вторая попытка

Вторая попытка

Трофимыч внимательно наблюдал за Лизаветой. Его задумчивый и грустный взгляд не отрываясь следил за тем, как она пересчитывала деньги.

Сухие старушечьи пальцы двигались на удивление быстро, перебирали купюры со скоростью банковской счётной машинки. Да и не только руки обрели непривычную для неё расторопность. Вся она, Лизавета, будто преобразилась. Обычно ворчливая и вечно всем недовольная, теперь повеселела, глаза загорелись, и весь её облик выражал радостное возбуждение.

Трофимыч печально вздохнул. Он уже знал, что недолго его «хозяйка» будет радоваться. Вот сейчас она в четвёртый или даже в пятый раз пересчитает его пенсию. Затем долго будет сидеть и смотреть на ровную стопочку купюр. И с каждой минутой её состояние будет меняться на каждодневное. Уголки губ снова опустятся вниз, глаза станут холодными и колкими, фигура — грузной и нерасторопной. А пальцы, которые сейчас порхают, будто в танце с деньгами, словно задеревенеют. Лизавете, как обычно, будет трудно самостоятельно застёгивать молнию в куртке, открывать пакеты с макаронами и прочими продуктами. И даже набирать номер на телефонном аппарате. Хоть телефон они недавно купили новый, с крупными удобными кнопками.
— Костя! Костя! — будет звать его Лизавета неприятно громким визгливым голосом. — Поди помоги, не видишь, пальцы не слушаются! Да хоть бы раз сам увидел, что помощь нужна. Так нет же: не попросишь — не дождёшься! Как помру, дык и тогда придётся просить, чтоб похоронил! Да что ж ты за человек такой бездушный!

И так далее, и тому подобное. Трофимыч уже привык к этим монологам, всегда посвящённым ему одному. Они звучали каждый день, всегда одинаковые по интонации и продолжительности и разные по претензиям. Всегда он был в чём-то виноват: не помог, не заметил, не убрал, не услышал, не то сказал, не туда положил… Всего и не перечислить.
И если поначалу Трофимыч вступал с Лизаветой в словесную перепалку и старался перевести все её претензии к нему в шутку, то со временем он понял, что это бесполезно. Женщина считала своё мнение единственно правильным и не допускала никаких возражений. Ни от кого. А от его, Трофимыча, — особенно.
— Да кому ты, чёрт лысый, нужен, кроме меня?! — этими словами обычно заканчивался поток её брани. — Голь перекатная, жизнь прожил, ничего не нажил. И зачем ты мне нужен был на бедную мою голову?!

Правда, за несколько дней до того, как Трофимыч приносил домой пенсию, Лизавета добрела. Варила щи, борщи и даже тарелку с едой на стол перед ним ставила. Бывало, что и бутылку доставала из серванта с чем-нибудь горячительным. Наливала в две рюмки — себе и ему — понемногу. А потом, когда он выпивал и закусывал, принималась перечислять, что в доме сломалось, а то и вовсе пришло в негодность. Так за неполные два года совместной жизни они приобрели новый холодильник, тахту, телевизор, стиральную машину и кучу мелкой бытовой техники. Трофимыч никогда не был жадным, денег в носке не держал. Напротив, ему приятны были эти покупки. Особенно поначалу, как только они с Лизаветой сошлись. Хотелось хоть на старости пожить в удовольствие, пользоваться теми же вещами, которыми пользуется молодёжь. А то привыкли считать, что им, пожилым, уже ничего и не надо…

Ну вот, Лизавета наконец насчиталась. Собрала купюры в стопку, перетянула резинкой и, тяжело поднявшись, молча пошла в другую комнату. Там она деньги прятала. Ото всех, и от Трофимыча — в том числе. Он не знал, где она хранит «заначку», и никогда об этом не спрашивал. Зачем? Продукты она сама покупает, а если и отправляет его в магазин, то выдаёт нужную сумму. В аптеку они вместе ходят, там она тоже сама рассчитывается. И коммунальные услуги сама оплачивает. В первое время, правда, Трофимычу непривычно было такое положение вещей. Ведь всю жизнь сам был хозяином своим деньгам. Хотя — как хозяином? Катерина, жена-покойница, всегда подсказывала, куда их, денежки эти, пристроить. Если не соглашался, обижалась, плакала. Восприимчивая уж больно была. Видимо, из-за этих своих переживаний и пошла в могилу прежде времени…

Трофимыч всегда расстраивался, когда вспоминал жену. А как иначе? Вместе почти полвека прожили, четверых детей родили да на ноги поставили. Не сказать, правда, чтоб душа в душу жили. Всякое бывало, как и в любой семье. Ругались в основном из-за детей. Если в других вопросах Катерина мужа слушалась, то в тех, что касались сыновей и дочери, была непреклонна. Всё старалась, чтоб детям самое лучшее доставалось, о себе совсем не думала. Вот и с деньгами так же. Как подросли их отпрыски, так Трофимыч и забыл, что такое те деньги. Не успеет зарплату получить — то обновки дочери нужны, то выпускной у одного сына, то поступление у другого, то студенческие сумки у третьего…
Не успели этот период пережить, как свадьбы начались одна за другой. Себе ничего не покупали, перебивались, считай, на хлебе. Всё им — детям — отдавали. Не нравилось это Трофимычу. Ведь хотелось и себе позволить то, что позволяли другие люди их возраста. Старую «Ладу» сменить на иномарку, к примеру. Или ремонт в квартире сделать. Или хотя бы костюм себе новый купить, что ли! Ведь, стыдно людям признаться, донашивал штаны за сыновьями. Разве о такой жизни он мечтал когда-то? Когда был молодым перспективным инженером, элитой, видным женихом и мечтой девчат доброй половины их небольшого городка?

Поэтому и ругались. Катерина жила ради детей и от Трофимыча требовала того же. Он порой сопротивлялся, но в результате делал всё то, чего хотела жена. Любил её, до самой старости любил. Вот было в ней что-то такое… непонятное. Глубина какая-то, что ли. Посмотрит она, бывало, на него, головой покачает и скажет тихонько: «Ну, Костик, ты сам подумай. Для кого же нам жить, если не для детей?! Ведь только они у нас есть, а мы — у них. И никому мы больше не нужны на свете». И что-то такое в глазах у неё появлялось, такая боль, перемешанная с радостью, что Трофимыч был готов согласиться с чем угодно. Лишь бы ей хорошо было, лишь бы не страдала.
И дети у них, слава Богу, выросли достойные. Правда, рядом с родителями, в родном городе, никто из четверых жить не остался. Все устроились в больших городах, приезжали к родителям редко. Правда, звонили постоянно. И внуков присылали на каникулы, пока Катерина жива была. Внуков тоже было четверо. И, что интересно, у сыновей мальчишки родились, а у дочки — девочка. И разница в возрасте у внучат была такая же, как у детей. Поэтому, когда они все гостили у них, Трофимычу казалось, что вернулась молодость. Он с удовольствием возился с внучатами, что-то мастерил, выдумывал всё новые игры. И Катерина радовалась малышам. Правда, в последнее время ей тяжеловато было ухаживать за ними, готовить на всех. Трофимыч, конечно, помогал. А потом жена и вовсе слегла. И закончилась их привычная, уютная жизнь. Правда, и Трофимыч, и дети, и внуки поняли это, только когда Катерины не стало. Их семья держалась именно на ней — матери, бабушке, жене. Ушла она, и жизнь как будто остановилась, а связь между родными ослабела. Реже стали звонить отцу дети, перестали приезжать внуки. Он потихоньку привыкал жить один. Поначалу, поддавшись давним планам, сделал в доме ремонт, поменял машину. Но радости это почему-то не принесло. С каждым днём Трофимыч всё яснее осознавал, что не сможет выносить одиночество. Это испытание было ему не по плечу…

И решение само пришло к нему. В прямом смысле этого слова. Ровно через год после того, как не стало Катерины, к нему зашла давняя подруга жены Лизавета. Когда-то, по молодости, они часто собирались семьями и в праздники, и просто без повода. Потом муж Лизаветы умер, она сошлась с другим мужчиной, и общаться они как-то перестали. И вот — старая подруга на пороге его дома. Как только Трофимыч увидел её, сразу догадался, с какими намерениями пришла к нему эта гостья. Ведь к тому времени похоронила и второго своего хозяина…

Продолжение следует